П.Засодимский. В Крыму. Город смерти и веселья. 1902 г.

П.Засодимский. В Крыму. Город смерти и веселья. 1902 г.

 

В КРЫМУ. Город смерти и веселья.

 

(из ПИСЬМА к другу)

 

 

Солнце, лоре, горы — прелесть!

 Посмотри: земной здесь рай... Почему же ты. пришелец.

Рвешься в свой холодный край?..

 

 

Надо мною чудное южное небо. Горячие солнечные лучи ласкают и нежат; от них лицо мое горит, как от жгучих, страстных поцелуев возлюбленной. . ..

Передо мною расстилается море — то спокойное и блестящее, лазурное море, то темное, бушующее, грозное, — и в эти минуты гнева оно с бешенством разбивается у моих ног о темную грудь прибрежных утёсов ­ великанов, обдавая их брызгами и клочьями белой пены...

 

 

Стройные кипарисы высятся на берегу, над морем, и их темные силуэты резко обрисовываются на сияющем небе. Там, на склоне горы, поднимаются лавры, мирты, магнолии, пальмы; видны роскошные цветы, великолепные розы — целые аллеи роз... Я любуюсь на всю эту роскошь, и богатство Юга. Все тут ярко, блестяще, величественно. На каждом шагу волшебные картины... Но почему же эти живописные виды не затрагивают моего сердца, не заставляют его сильнее биться? Почему от всех этихъ прелестей южной природы, от этих очаровательных картин мысль моя так настойчиво, упорно ­ рвется вдаль, туда, на сверь, за эти горы? Почему мне бывает так отрадно, когда ветер с полуночи мне веет в лицо и это веяние мне кажется, как бы лаской далёкого, милого друга?

 

Почему ночью, в час мечтаний и тихой грусти, я так пристально ищу на потемневшем небе созвездие Большой Медведицы и другие, знакомый с детства, ночные светила Севера и — когда их нахожу — подолгу, с любовью смотрю на них? Почему с веселого, роскошного Юга, блистающего такими яркими красками, обвеянного чудными ароматами, воображение уносить меня в край холодный — в бедный край  под бледно-голубые небеса, к убогим деревушкам с соломенными стрехами, в поля, волнующаяся колосистою рожью, в луга с мягкою шелковистою травой, пестреющие скромными цветочками, — с морских утёсистых берегов, словно вздрагивающих от грохота прибоя, оно уносит меня на берег озера пли ручья, медлительно текущего под зеленой сенью ив и ольх, ведёт в затишье леса — в его тенистые уголки? Почему?

 

 

 

 

 

 

 

Город смерти и веселья.

 

 

 

Ялта — чудный, благодатный уголок. Она приютилась на берегу тёплого моря. От наших суровых северных ветров защищают ее горы, то покрытые лесом, то поднимающаяся обнаженными каменными громадами, которые в одну из катастроф, пережитых нашею планетой, силою огня были высоко выдвинуты, выброшены на поверхность земли, да так с тех пор и стоят, как грандиозные памятники никогда совершавшихся на земле переворотов...

 

В Ялте не бывает зимы. Небо над нею большую часть года ясно, безоблачно, сияет по-весеннему. В ней почти круглый год цветут цветы. Еще в половине октября в её садах расцветают пармские фиалки. Южная растительность её роскошна.

 

 Стройные кипарисы, мирты, лавры, крымские сосны, тополя и другие деревья так разнообразны по оттенкам своей зелени и кажутся так поэтичны на фоне горных далей, подёрнутых синевато прозрачной дымкой, что сами так и просятся на полотно. Летом в жаркую пору Черное море, — в то время «лазурное море», — веет, дышит на Ялту прохладой и умеряет зной горячих солнечных лучей.

 

Но своему местоположению, по красоте природы, по богатству своей растительности, по своему дивному климату южный берег Крыма вообще и Ялта в частности, действительно, могут быть названы жемчужиной империи Российской. Да! Но…

 

 Я попал в Ялту в половин сентября, в самый разгар сезона. «Сезоном» в Ялта называется время (приблизительно) с 15 августа и до 15 октября. Приезжают в Ялту и в апреле, и в мае, но это — первые ласточки, и они «сезона не делают». В июне и июле сюда наезжают учащиеся — студенты, курсистки, также учительницы, учителя, вообще люд, дорожащий рублем, но желающий повидать Крым, провести время отдыха в здоровом климате, погреться в лучах южного солнца, покупаться в теплом море, полазать по горам и полюбоваться на все прелести южного берега Крыма. Они также «не делают сезона».

Эти летние туристы по большей части — молодые люди, неизбалованные, неприхотливые, не нуждающееся в особенном комфорте для того, чтобы чувствовать себя в жизнерадостном настроении. Они нанимают сообща небольшую, дешевую комнатку, в рестораны не заходят, ни шёлковых восточных издали, ни дорогих побрякушек ­безделушек не покупают, для прогулок в горы ни татар-­проводников, ни извозчиков не берут, но предпочитают странствовать пешком, либо ездят на линейках здешнего Горного Клуба или на линейках, содержимых частной компанией.

Ялтинцам, жаждущим наживы, мало интереса от этихъ туристов, и ялтинцы, начиная с чистильщиков сапог и до дачевладельцев, смотреть на них довольно равнодушно и в лучшем случае относятся к ним так, как при безрыбье относятся к раку.

 

 В это время нравственная атмосфера Ялты чиста и ясна — так же, как ясны над нею сияющей голубые небеса. В это время Ялта более, чем когда-нибудь, похожа на настоящий курорт и

npедставляет собою спокойное местечко. Люди в ту пору живут в ней еще — сравнительно — безмятежно. Аппетиты ялтинцев еще дремлют в ожидании «сезона» ; извозчики, развалившись на козлах своих шикарных [колясочек, лениво посматривают по сторонам; приказчики в магазинах с дамскими безделушками позёвывают, смотря в набережную и на лазурную пустыню моря; татары проводники бездействуют . . .

А туристы той порой сменяют друг друга и пожив в Ялте недели три четыре, побывав в Алупке, на скале Айвазовского , в  Ласточкином Гнезде, (небольшая дача — с балконом, нависшая над морем на страшной высоте, осмотрев Гурзуф, Никитский сад, Массандры, Ореанду, слазив на Ай­-Петри и к водопаду Учан-­су, опять улетают на север, каждый к своему делу. Впрочем, некоторые из них, люди свободные и со средствами остаются на «сезон».

 

 

С половины или, вернее, с конца августа начинается наплыв иной публики, «сезонной», и тут уже поднимается музыка совершенно из другой оперы, — даже не из оперы, а из шансонетки - на мотив: «Пиф — паф, тру­ля­ля!»

В сентябре публики собираются уже тысячи... Тут ялтинцы оживают и, позабыв всякую совестливость, начинают обирать приезжих гостей. Они оправдываются темь, что только «сезоном» и живут; поэтому они находят себя в праве вперебой «лупить» с приезжих, каждый в сфере своей деятельности: дачевладельцы, квартиро-содержатели, лавочники, извозчики, содержатели отелей, ресторанов, прачки и т. д.

Номер в гостинице, обыкновенно стоящий в сутки 2 или 2 руб. с полтиной, в сезон идет за 5 за р. и дороже, а за 2 р. 50 к. можно получить лишь мансарду, то­ есть, попросту говоря, чердак, наскоро приспособленный для житья. В  частном доме комнатка, которой красная цена даже и в Ялте рублей 20 в месяц, часто сырая и холодная, с плохонькой обстановкой, скудно меблированная, обязательно со сквозным ветром, а иногда и с мышами в придачу, стоит в это время 40 р. Если же при этой комнатёнке еще случится — на грех — крохотный балкончик, тогда цена ей доходит до 50 и до 60 руб., хотя бы на балкончик нельзя было с удобством ни встать, ни сесть и лишь с трудом можно пошевелиться.

Если же ошеломленный, наниматель заметит: «однако, как дорого!» то хозяйка сейчас же представить ему резонное возражение: — Помилуйте! Что за дорого! С балкона такой чудесный видъ! Балкон прямо — в сад... Не выходя из дому, вы можете любоваться «видом» и дышать чистым воздухом. Чего же еще! И с балкона, действительно, с одной стороны, видна часть горы, а с другой, перегнувшись через перила и повернув голову так, чтобы только не свихнуть шею, можно увидать и клочок моря.

 

 

Несколько необходимых комментариев — по поводу "сада" и «чистого» воздуха:

«Садом» в Ялте иногда называются два­-три жалких, запыленных кипариса, два три заморенных тополя и несколько кустарных растений. Это небольшое пространство земли перед домом отгорожено от соседних владений каменной стенкой или решеткой, совершенно лишено травы и усыпано мелким камнем. Иногда этот «сад» украшается развешенным для просушки бельём: он же служить местом для вытряхивая юбок и других частей женского туалета, вообще же для выколачивания пыли, и этот несчастный сад бывает до того загрязнен, загажен кошками и собаками, до того напоминает парголовскія дачи, что, просто, смотреть тошно.

Здешние хозяйки — хорошие психологи : при сдаче квартиры или комнаты они уже знают, чем можно подкупить нанимателя, и главным образом, разглагольствуют о чистом воздухе, а, между тем, чистый воздух в Ялте — вещь довольно проблематичная. Из числа весьма разнообразных уличных запахов в Ялте первое место, бесспорно, занимает запах жжеными перьями. Почему это? я, право, не знаю. Запах, конечно, невредный, но нельзя сказать, чтобы особенно приятный, и чтобы он способствовал чистоте воздуха.

 

 

Комната немного получше описанной — побольше, с более удобной обстановкой, с балконом приличных размеров, с которого, действительно, открывается прекрасный вид на море и на горы, но, быть­ может, такая же сырая и холодная, со сквозняком и с мышами, стоит в Ялте от 75 до 100 руб. в месяц.

 

 

 

Вообще, побывавшему в Ялте жизнь в заграничных отелях, на курортах, покажется крайне дешевою. В Карлсбаде, напр., комната в отеле больше 75-­тирублевой ялтинской комнаты, с лучшей обстановкой, с большими удобствами, без сквозняков и без неприятных запахов 'стоить 50 руб. В Виши я могу получить вполне приличную комнату с полным пансионом (чай, кофе, завтрак, обед, с вином и фруктами — даже с земляни­кой со сливками!)  за 90 руб.

 

 

 

В Ялте все это стоило бы, по меньшей мере, рублей полтораста и было бы, по меньшей мере, вдвое хуже. О Швейцарии и говорить нечего...

 

 

В Швейцарии я могу устроиться еще дешевле: за полтора рубля в день я могу там получить комнату с полным содержанием. А русских людей еще обвиняют за то, что они, пренебрегая своими отечественными курортами, тащатся чёрт знает куда — за тридевять земель в тридесятое какое­-нибудь швейцарское или французское государство...

 

 

 

Ялта официально — город, но в действительности городом по праву могут считаться лишь Набережная, да две- три улицы, примыкающие к ней или по соседству с нею. Остальная же Ялта, хотя в ней там и сям разбросано немало изящных, кокетливых дачек и других красивых зданий, все еще напоминает собою татарскую деревню, какою она была лет 60 тому назад.

 

Все внимание местных обывателей и городского управления обращено на Набережную. На этой улице «роскоши, моды, лореток и бар» — лучшие отели, самые шикарные рестораны, магазины с дамским тряпьём и с различными безделушками; на нее выходить Александровский сквер с площадкой для игры в лаун-­теннис, и городской сад с трескучей, бравурной музыкой, так и подмывающей горничных и кухарок пуститься в пляс. На этой же улице стоят извозчики, расхаживают татары-проводники, всегда готовые с предложением услуг, и прогуливается и флиртует приезжий и местный beau monde.

 

 

 

 

Набережная освещается электричеством, а остальные улицы по вечерам остаются в полумраке и пешеходам предоставляется возможность сталкиваться и, за недостатком уличных фонарей, подставлять фонари друг другу под глазами. Набережная всячески прихорашивается, метется и подчищается по нескольку раз в день, в засухи она поливается: тротуары на ней ровные, широкие. В остальной Ялте можно встретить на улицах нечистоты, улицы не всегда поливаются, а в дожд­ливую пору их мостовая превращается в сплошную лужу грязи; тротуары здесь узки, с выбоинами, и иногда проваливаются; так, не особенно давно на Екатерининской улице провалился тротуар, — вместе с ним провалилась и барыня, в ту пору проходившая по нему.

 

 

При этом должно заметить, что запах жжёных перьев, о котором я уже упоминал, еще не из худших запахов, какими потчует Ялта своих приезжих гостей. Запах кухонь, конюшен, хлевов и др. зловония местами совсем заглушают на улицах запах цветов и всякой растительности. Я не говорю о старом городе, сохранившем еще свой первобытный характер, или о каких-нибудь закоулках, где ютится беднота.

 

Нет, я говорю о новой "Ялте, об улицах, считающихся лучшими... Бродячие собаки стаями бегают по городу, забегают даже и в такие места, как парк Эрлангера, где почти на каждом повороте дорожки на столбах крупными буквами значится: «Водить собак в парк Эрлангера воспрещается». И это воспрещение вполне уместно, так как дети иногда в парке гуляют одни и заходят больные, нуждающиеся в покое и тишине.

 

Но собаки беспрепятственно проникают в парк (может­ быть, гуляющие водят их с собой?) и посреди аллей поднимают такую жестокую грызню, под аккомпанементы неумолкаемого лая, воя и визга, что ходить в парк в это время становится небезопасно—не только детям, но и взрослым, потому что в такой бешеной собачьей свалке, ­как известно достаточно только одной собаке броситься на человека, чтобы и вся стая вцепилась в него.

 

 

А, между темь, парк Эрлангера, Гузель Теппе, так хорош, так живописен, со множеством, таких уютных уголков, и к тому же это едва ли не единственное в Ялте, доступное публике убежище, где больному и здоровому можно подышать чистым воздухом, почитать, полюбоваться видом на море, на горы и вообще спокойно отдохнуть вдали от уличной трескотни, от ялтинской музыки и разряженной, болтающей толпы великосветской и буржуазной черни...

 

 

С конца августа, как уже сказано, в Ялту начинают съезжаться «сезонные» гости, и прилив их заканчивается лишь в половине сентября. В эту пору на Набережной — в послеобеденное время — можно встретить и княжну Зизи, и княжну Мими и их кузена, князя Шелопаева-­Болтаева, присматривающего себе богатую невесту, так как последний клочок его имений недавно продан дворянским банком сыну г. Колупаева; тут же можно встретить и московскую купчиху с дочерями, которых она «вывозить» уже насколько зим под ряд и не может сбыть с рук, как залежалый товар, за что на нее и ворчит ею Кит Китыч; можно встретить и купчиков, швыряющих лишние «тыщи» и отставных генералов, — которых здесь бывает такъ много, что — по словам одного моего знакомого — за полтора рубля двух генералов дают...

 

В значительном количестве здесь встречаются тоже соскучившаяся в одиночестве вдовушки и дамы, «разошедшаяся» с мужьями, и пожилые  барыни, страдающие нервами (либо бесящаяся с жиру, — неспециалисту трудно разобрать), но во всяком случае ищущие  сильных ощущений и жаждущие пережить вновь волнения и восторги второй (а иногда и третьей) молодости. Встречаются и барышни, нуждающаяся в татарах -проводниках, (злые языки утверждают, что они ради Маметов и в  Крым ­то собственно приезжают); встречаются и всевозможные искатели и искательницы приключений, и француженки в кричащих туалетах, и пшюты в жёлтых туфельках, и восточные человеке в национальных костюмах. Одним словом, «смесь одежд и лиц, племён, наречий, состояний», такая пестрая смесь, что от неё может в глазах зарябить. И эта публика — пестрая по внешности, но по степени развития интеллекта довольно однородная— приносит с собой свойственную ей атмосферу пошлости, тщеславия, нравственной разнузданности и всяческого распутства.

 

 А Ялта в свою оче­редь готова к услугам «сезонной» публики, ибо услуги её щедро оплачиваются. Ялта превращается в cafe chantant. Музыка гремит и в городском саду, и в гостинице «Россия», иногда и в Александровском сквере, (где устраиваются народный гулянья с платою по 50 коп. за вход. Видно, богат ялтинский народ!). Кроме того, из раскрытых огонь дач там и сям доносятся звуки рояля, — и слышно, как сладко заливается тенор или баритон и повизгивает сопрано.

 

Много здесь музыки и пения... Ялтинцы ликуют и потирают руки. Теперь на их улице праздник. Давно желанный «сезон» настал!

Извозчичьи коляски мчатся по Набережной. Отели, дачи, самые гнусные каморки битком набиты. Рестораны полны, — там едят, пьют, кутят. В галантерейных, бакалейных, фруктовых и др. магазинах толкутся покупатели, — и в это время всякая залежалая дрянь быстро раскупается. Барышни и дамы едут с татарами в горы на экскурсии или в сопровождении кавалеров шатаются взад и вперёд по Набережной, заглядывая в окна магазинов и стреляя глазами в мужчин. Около купален булькаются в море дамы и мужчины, разумеется, в костюмах, подчёркивающих именно то, чему следовало бы оставаться скрытым. Этой «сезонной» публике в сущности нет никакого дела до природы, до живописных местоположений и поэтических красот. Эта публика гуляет по Набережной, по Александровскому скверу, в городском саду «на музыке», болтает и занимается флиртом, то­ есть проделывает и здесь то же самое, что на Тверской, на Кузнецком Мосту, на Большой Морской, на Невском...

 

А если она и ездит в горы, туда и сюда, то отчасти потому, что туда ездила «княгиня Марья Алексеевна», а отчасти для того, чтобы зимою на jour fixe у] своих знакомых кстати рассказать о том, «ах! какой чудный видь с Ай-­Петри!» и т. д. Во время сезона встречается в Ялте и не мало курьезов, поражающих всякого свежего человека. . В Александровском сквере, на площадке, играют в лаун-теннис... Молодой человек, веро­ятно, одетый по последнему слову моды,  в белой шляпе, в белом костюме, в белых туфлях, с исступлённым видом перебрасывает мяч, вертится, прыгает, скачет на одной ноге, всей своей особой чрезвычайно напоминая субъекта, убежавшего из дома умалишённых...

 

Или вот еще молодой человек, — также, по-видимому, одетый по последнему слову моды, в черной тужурке и в белых штанах какого-то необыкновенного' покроя; получается такой видь, как будто милый юноша ради оригинальности вышел на прогулку в одном нижнем белье, натянув на плечи лишь «спинжак» ... Полная иллюзия!..

 

 

Или вот идёт дама в чудовищной шляпа, в белом платье и, разумеется, в белых туфлях, — идёт по чисто выметенному, сухому тротуару Набережной и для чего-­то поднимает сбоку платье так высоко, что видны все её длинные черные чулки; такой импровизированный костюм напоминает опереточную «Lа Belle HеІепе», (только черные-­то чулочки уж вовсе не гармонируют с представлением об Елене Прекрасной). Конечно, пошлости, тщеславия, разврата, всяких дурачеств и чудачеств в Москве, напр., или в Петербурге не меньше, чем в Ялте. Но там, в больших городах, они, так сказать, расплываются, стушевываются, не так бросаются в глаза и поэтому не так сильно возмущают нравственное чувство. В Ялта же, на маленьком клочке земли, концентрируясь, как в фокусе, они уже прямо внушают к себе отвращение, бьют по нервам...

 

 

 

Некоторые строгие блюстители порядка и благочиния сочиняют целые филиппики против ялтинских татар «проводников» и даже не прочь рекомендовать насильственные меры для удаления их. Но эти почтенные цензоры нравственности стреляют не в цель...

Татары-­проводники, без сомнения, явление нежелательное. Но, ведь, корень то зла вовсе не в них. Появление их вызвано «спросом». Не будь спроса, не было бы и предложения. Если бы бесстыжие искательницы приключении, наезжающие в Ялту, не бегали за ними, не обращались к их услугам, то Маметы и без всяких репрессивных мер исчезли бы с Набережной. Но их спрашивают, их ищут, в услугах их нуждаются, «услуги» их иногда очень щедро оплачиваются. Почему же мы от крымских татар можем ожидать и требовать героизма, когда мы его не требуем от наших сограждан, боле обеспеченных материально и боле развитых умственно!..

 

И случается, что татары проводники наживают целые состояния от прогулок в горы с дамами, накупают земли, заводят виноградники и под старость живут рантьерами — без печалей и забот, рассказывая приятелям под веселый час о своих подвигах, как о делах «давно минувших дней». «Сезонная» публика развратила не только татар, но и вообще низший слой ялтинского населения (да и не один низший слой, но всех, кому случается приходить в соприкосновение с нею), — развратила и своим дурным примером и швыряньем денег.

Легкий заработок приучает людей не дорожить деньгами... Если, напр., ялтинскому «человеку» дать на чай двугривенный за какую-нибудь ничтожную услугу (ну, хоть за переноску небольшого чемодана из экипажа в подъезд, на что требуется не боле 5 минуть), то он, разумеется, возьмёт эту презренную монету, но опустит ее в карман с явно недовольным, разочарованным видом. (Деревенская баба на мойке., при суконной фабрике, получает 18 коп., работая с 5 ч. утра до 8 вечера).

 

 

«Сезонная» же публика вызвала появление на ялтинских улицах профессиональных маленьких попрошаек. Один мальчик, напр., уже довольно известный в Ялте, у проходящих просить денег «на краски». Если бы этот «художник» на те деньги, какие он выманил у публики, накупил красок, то мог бы торговать ими. В некотором расстоянии от него, обыкновенно, идут или стоять в стороне два-­три мальчугана, одетых так, что издали или в сумерки их можно принять за гимназистов. Очевидно, они составляют одну шайку, а держатся в сторонке для того, чтобы при неблагоприятном обороте дел можно было улизнуть...

В среде «сезонной» толпы, блестящей по внешности, посреди живых, роскошных декораций, созданных природой — разыгрывается в  Ялте не мало тяжёлых драм и фарсов, но эти драмы и фарсы так отвратительно ­циничны, так грязны, что даже и писать о них не охота.

 

Довольно, наконец, говорить о прелестях Ялты, о дивных, восхитительных декорациях этого «благословенного уголка». Довольно говорить о «ликующих, праздно болтающих», кутящих и погружающихся в самый отчаянный разврат. Надо заглянуть и на оборотную сторону изящной медали...

 

Посреди разряженной, веселой толпы, ищущей наслаждений, занятой лишь собой, фланирующей по ялтинским улицам, наполняющей рестораны и места гуляний — слышится порою, как memento mori, сухой отрывистый кашель... характерный кашель,

памятный тем, кому приходилось знавать чахоточных. Под синим небом, под ярким

солнцем, посреди зелени и цветов, в этой беззаботной, празднично настроенной толпе встречаются люди съ бледными лицами землистого оттенка, не

загорающими даже и под огнём южного солнца,—люди, с глубоко впавшими щеками и с лихорадочным блеском в глазах. Их бледные, бескровные лица, их задумчивый, сумрачный, иногда недовольный, раздраженный вид больно режет  глаза, и приводить в смущенье на этом празднике жизни, среди всеобщего оживления и веселья.

 

Поразительный контраст... Веселье и страдание, аромат цветов и запах тленья, шумная, бешеная оргия и — смерть... Веселая, сытая, праздная толпа, разгуливающая под звуки бравурной, залихватской музыки и  посреди неё живые мертвецы...

 

 

Над всем этим южное голубое небо, яркое солнце, свет и блеск; с одной стороны расстилается

море лазурное, с другой — рисуются живописные очертания гор на золотисто розовом

фоне заката; видны темные силуэты стройных кипарисов;. в садах пестреют алые и  белые розы,- и ветерок проникнута их нежным благоуханием.

. . . Красивый смуглый татарчонок предлагает нарядным дамам и кавалерам букеты

цветов...

Иной больной идёт, как будто, еще довольно бодро, но при подъёме хотя бы на небольшую возвышенность замедляет шаг и останавливается, чтобы перевести дыхание. Другой с трудом тащится, едва волоча ноги, опираясь на палку или на зонтик. Иной сидит на скамейке и кашляет, кашляет, и слышно, как у него, у бедного, надрывается

грудь; другой сипит, хрипит и не может отхаркнуть мокроты. Больной, уже совсем

слабый, полулежит в кресле, выкаченном в сад.

 

Иной в самое теплое время дня сидит на солнцепёке, но и солнце, горячее южное солнце,

уже не согревает его холодную кровь. Он кутается в плед...

На лицах этих людей написано страданье, - желание покоя и  в то же время какая-то

Тайная тревога, страх и тоска по отлетающей жизни...

Между этими несчастливцами попадаются люди всякого возраста, всяких званий и состояний, мужчины и женщины, богатые и  бедные, - бедных большинство.

Страдая, притащились они сюда, страстно жаждая «исцеления, ища покоя, отдыха, тишины, — и вдруг очутились на каком-то праздничном пиру, посреди людей, дышащих весельем, танцующих, поющих и совсем захмелевших от избытка чувственных

наслаждений.

 

Они, как незваные, непрошеные гости, появляются в блестящей, жизнерадостной толпе и страшными, зловещими призраками бродят посреди неё.

Люди, приехавшие в Ялту пожуировать, с кислым, недовольным видом посматривают на

бледных пришельцев, явившихся как бы для того, чтобы омрачить их веселое, самодовольное настроение. Они сторонятся от больных, делают

вид, что не замечают их и бывают очень рады, что музыка заглушает этот противный кашель.

Они даже чувствуют себя как бы обиженными появлением больных.

Им неприятно, что эти бледные или жёлтые лица, как у покойников, напоминают им о

страданиях, о смерти, об ожидающем их тесном, тёмном гробе. А они, между тем, изо всех сил хотят упиваться радостями жизни — по своему вкусу, хотят упиться жизнью и пьют ее, захлебываясь, большими глотками, пьют с жадностью, но утолить жажду не могут, и чем дольше пьют, тем краше и милее, тем заманчивее делается

для них чаша жизни, тем труднее им оторваться от неё... «И к чему, зачем напоминания о том, что человек всю жизнь, словно с завязанными глазами, бродит по краю бездны? Сколько ни смотри в эту бездну, сколько ни вглядывайся в её тьму, там ничего не видно, ничего оттуда не слышно...

 

Так не лучше ли же «без тоски, без думы роковой», разом, не жадно, не гада но, сорваться с кручи и полететь в  эту бездну вечного мрака и безмолвия!..»

Так думают эти люди, - и больные им несколько мешают, отравляя их безмятежное

существование.

 

Они находят, что таким больным место в больницах, в санаториях, а вовсе не здесь — на

этом пышном пиршестве, перед лицом сияющей, ликующей природы. «Во время холеры и других страшных эпидемии хоронят же покойников ночью, втихомолку, без колокольного перезвона — для того, чтобы не производить тяжёлого впечатления, не нагонять

на публику уныния...» — рассуждают они.

Они, эти дамы и кавалеры, приехали сюда повеселиться, а на них наводят грусть. Обидно, досадно!

Но они забывают, что Ялта именно и нужна этим бледным людям: для этих то

Людей преимущественно, как прекрасная санатория (если организовать ее на разумных началах), она и должна существовать. А для них — для здоровых,

для богатых и весело живущих — выставки тщеславия везде открыты, везде они могут затеять свою оргию разврата — и в Москве и в Петербурге кутить, прожигать жизнь они могут во всяком шикарном ресторан, у Яра, у Кюба, на заграничных курортах, в Париже, в Монако...

Здоровым не только неприятно смотреть на больных, но они и боятся их, избегают их,

сторонятся, опасаются, как бы не заразиться. Опасение вполне основательное. Немногие больные, плюют в стеклянные флакончики; большинство же из них на улицах, в парках, в садах— плюют куда ни попало, — и дамы на своих шлейфах и вся публика вообще на обуви разносит повсюду частицы свежей или засохшей мокроты, разносит по отелям, по ресторанам, по дачам.

 

Кроме того, ялтинские хозяева не настолько откровенны, чтобы сказать нанимателю, что в сдаваемой ему квартире или комнате только что умерили жил чахоточный. А на какой даче в Ялте не живало таких больных?

 

 

Нам сердито возразить ялтинцы: что из того, что в комнате жил или умер больной? А дезинфекция на что? А санитарный надзор? В параграфе 16 обязательных постановлений предписывается: «Помещение, в котором умер больной, дезинфицировать по указанно санитарного врача...» Постановление прекрасное!..

«Для дезинфекции платья, носильного и постельного белья существует паровая дезинфекционная камера...»

 

Отлично!

Но ведь только человек, уж слишком наивный человек, можно сказать, не от мира сего, может успокаивать себя тем, что все правила, циркуляры, предписания и обязательные постановления (относительно общественного здравия) исполняются на практике в точности, строго и неуклонно. А что же говорить об ялтинском санитарном надзоре

и дезинфекции, когда люди только и думают о наживе, об эксплуатации, не принимая в расчет благополучия, здоровья и жизни ближнего.

Ялтинским дачевладельцам нужен только лишний рубль — и больше ничего. Они знают только рубль и ничего более знать не хотят...

 

 

И какая речь тут может быть о дезинфекции и чему поможет санитарный надзор, если чахоточные, бродя по всей Ялте, отхаркивают мокроту направо и налево! «Дезинфекция», «санитарный надзор» и тому подобный утешительные выражения

по отношению к Ялте лишь одни слова, слова и слова. Нет ничего легче, как заразиться в Ялте туберкулезом. Больные иногда на последнее гроши едут в  Ялту. Отовсюду, изо всех уголков земли русской, эти бедняги стремятся сюда в надежд исцелить

от снедающего их рокового недуга.

 

Денежные затруднения, утомление дальнего пути, разлука о родными, с близкими, все нипочём, все приносится в жертву, лишь бы добраться до южного берега Крыма, лишь бы дохнуть его теплым, чудодейственным воздухом.

 

Они уже столько наслышались про то, что крымский воздух творит чудеса, что только мертвых не воскрешает, что опасно больные, почти умиравшие, истекавшие кровью измученные лихорадками, с трудом довезенные до Крыма, таль поправлялись и уезжали  домой здоровыми, бодрыми и сильными, и после того еще долго «жили — поживали, да добра наживали», как говаривала моя няня, сказывая мне по вечерам сказки.

 

И все эти чающие, ожидающие исцеления, мечтающее о поправлении своих лёгких, о приостановке процесса разрушения — тянутся сюда с дальнего севера, с востока и запада, хватаясь за Ялту, как утопающий за соломинку.

Так, одни сюда мчатся за наслаждением прелестями южной природы или за низменными, скотскими наслаждениями, а другие стремятся сюда за здоровьем, за жизнью...

Но что же эти гоняющиеся  за жизнью находят в Ялте?

 

Снять жилье рядом


 Ялта

На карте