П.Засодимский. В Крыму. Город смерти и веселья. 1902 г. Ч 2

П.Засодимский. В Крыму. Город смерти и веселья. 1902 г. Ч 2

 

Более, чем равнодушие и холодность со стороны окружающих.

Каждый, с кем им приходится иметь дело, смотрит на них, как на свою неотъемлемую добычу, как на предмет наживы.

 

Хозяева квартир, лавочники, содержатели отелей и ресторанов, извозчики, прислуга, прачка, дворник, — все только и думают о том, как бы побольше от них поживиться, — и все их обирают. При таких условиях было бы совершенно напрасно взывать о жалости, о сострадании к этим несчастным, которые так хочется еще пожить и которые сами видят , чувствуют, что жизни въ них с каждым днём, с каждым часом встает все меньше-меньше, что огонёк догорает; в то же время

они ясно сознают, что здесь на них смотрят,  как на предмет эксплуатации, что до их здоровья и жизни нет никому дела...

 

Ведь ялтинцы прямо заявляют, что они живут лишь тем, что выручат  в осенние месяцы. Ну, и дерут они направо и налево, дерут со здорового и с больного, с

богатого и бедного...

 

Так, рассказывают, в старину жители некоторых приморских местностей созидали свое благополучие на несчастье  других, пользуясь для своего обогащения кораблекрушениями, происходившими у их берегов во время бурь, (вылавливали или, попросту, грабили вещи погибших или погибавших пассажиров), причем доходило даже, до убийства потерпевших крушение и выброшенных на берег еще живыми...

 

 

В Ялте самая тяжкая, горькая участь выпадает на долю чахоточных больных, в особенности если они люди с недостаточными средствами.

Помещаются они в скверных комнатках, часто сырых и холодных; питаются плохо. А нравственное их  состояние еще хуже их материального положения.

 

Сознание, что люди сторонятся  от них, как от прокажённых, производит на них угнетающее впечатление ; отношение хозяев к ним, как к предмету эксплуатации возмущает их; постоянно праздничное настроение ялтинской публики и вечное шумное веселье, пенье и галденье наводит на них тоску; бравурная музыка, марши да мотивы из «Гейши» раздражают их больные нервы.

 

Они мечтали о покое, его нет; они жаждали чистого воздуха, — а на них из открытого окна потягивает запахом кухни, а в иной раз и худшим  запахом. За частым воздухом надо куда-то ехать, идти...

 

Но взбираться на горы больным  не под силу; ехать они также не могут, потому что — дорого, не по карману.

 

Если больной занимаешь комнатку недорогую (рублей в 30), да если он не может давать много прислуге на чай, то положение  его становится крайне неприятным. На требования и просьбы «дешеваго жильца» хозяева не обращают никакого внимания.

 

 

«Недоволен, так убирайся!» вот и весь сказ. Прислуга также околачивается около тех, от кого поминутно получает подачки. Такой жилец не может подолгу дозвониться, дозваться прислуги; комнату его убирают, когда вздумается; он по часу ждёт самовара; ему «забывают» налить воды в графин; нужно послать в аптеку за лекарством, необходимо нужно, сам больной не может идти, а послать некого: прислуга заявляет, что «не разорваться же ей».

 

И жилец  молчит, вовсе не желая, чтобы из-за него человек «разорвался...»

 

В половине октября, напр., сюрпризом иногда настают холода. Если бы ялтинские дома  были построены, как следует, не по дачному, то, конечно, такой холод, как 8—9° тепла по  Р., можно бы легко переносить. Но если с полу дует, от окон дует, из дверей дует, то больному приходится плохо. Он надевает пальто, закутывается в плед, но согреться не может. Он просит истопить печь.

— Извольте! за каждую топку 25 коп. — говорить хозяйка.

— Ведь уже половина октября... — возражает жилец, ежась и дрожа от холода. — Когда же вы начнете топить печи?

— С первого ноября!.. У нас такое положение-заявляет хозяйка.

 

У ялтинских хозяек все «положения» вообще клонятся к тому, чтобы как можно больше —

на всем, на чем можно — обобрать жильцов, и нет ни одного такого «положения», которое было бы в интересах этих несчастных жильцов.

— Но ведь до первого ноября я совсем расхвораюсь, замерзну... — говорит жилец.

Как вам угодно! Прикажите, — истопим...25 копеек! Жильцу, натурально, вовсе «неугодно замерзать», но и платить за отопление дурно устроенного помещения - также не входить в его расчеты.

- За что же я буду платить! — защищается он. — Чем же я виноват, что у меня комната холодная, что в ней ветер ходит! Хозяйка грозно нахмуривает брови и принимает сердитый, оскорбленный вид.

- Комната ваша теплая, ветер не ходить по ней!.. — резко замечает она. — У нас дом так выстроен, что нигде не дует...

— Я и без того плачу за комнату вдвое дороже, чем она стоить... Да еще за топку! — волнуясь и кашляя, говорить жилец.

— Так съезжайте, пожалуйста!.. Прошу вас к первому числу очистить комнату!

Дверь - хлоп ; аудиенция окончена …

Заболей  жилец, расхворайся, умри, — но хозяйка ни за что не истопит печку, если не получить так страстно желаемых ею двадцати пяти копеек...

 

 

Больному и без того тошно, тоскливо на чужой стороне, без родных, без близких; мрачныя думы его осаждают; здоровье его не поправляется, не приносит ему облегчения крымский благодатный воздух, ради которого он решился истратить свои последние сбережения,- а тут еще мелочные придирки и неприятности донимают его ежедневно, на каждом шагу...

 

 

Конечно, запоздавший самовар, нежелание горничной «разорваться», нетопленная

печь — все это мелочи, и мы, здоровые люди, при таких невзгодах лишь плечами пожмем, да потом в кругу друзей добродушно посмеёмся над

алчностью и скаредностью ялтинских хозяек. Но на больном, измученном человеке и булавочный укол сказывается так же болезненно, как удар ножом...

Ночью больного мучает бессонница, — и в эти медлительно идущие, томительные часы бессонницы больной тяготится своим одиночеством, чувствует

себя несчастным, брошенным, слабым и беспомощным, как ребенок, и готов плакать горькими слезами — да порой и плачет — о том, что он «заехал в Ялту»...

 

 

Особенно же невыносимо положение слишком слабых опасно больных. Квартирные хозяева смотрят на них подозрительно, держать их, так сказать, под негласным надзором, следя за тем, чтобы этот постоялец - «чего доброго!» не умер в их квартире (или на их даче) и бывают настолько неделикатны, что даже не скрывают от

больного своих опасений и желаний  поскорее отделаться от него.

 

Ялтинская хозяйки безжалостны до жестокости. В среде их встречаются настоящие  мегеры — в образе приличных, домовитых буржуек...

И  если только они заметят, что больной уж очень «плох», что им остается уже недолго высасывать у него деньги, то стараются тот час же как-нибудь выжить его с квартиры. Умирающи, кроме больницы, конечно, нигде не найдёт себе пристанища.

 

Случается, что такого беднягу целые часы возят по Ялте взад и вперёд, чтобы найти местечко, где бы человек мог спокойно умереть. (О подобных случаях, помню, я читал, даже в газетах, но опровержений не видал).

 

 

 

И не мало больных, возлагавших на Ялту самые горячие упования, самые радужные надежды, уже давно мечтавших о ней, об её чудном, исцеляющем

климате и, наконец, попавших в нее, схватившихся за нее, как за якорь спасения, - нашли здесь себе лишь местечко на кладбище. Впрочем, должно признаться, вид с ялтинского кладбища - прекрасный. Туристы считают долгом взбираться сюда, на гору, и любоваться видом — особенно с площадки перед памятником Татаринова...

 

Вся Ялта, как на ладони, и горы - эти красивые крымские горы..

 

 

..И море Черное шумитъ, не умолкая"...

 

 

«Позвольте! Так нельзя говорить... «Не мало больных умирает!» Нельзя утверждать так голословно!

 

Должно взять процентное отношение... Надо указать, сколько больных умирает и сколько выздоравливает...

Давайте нам статистику! Давайте цифры!»

Так могут возразить мне защитники и защитницы Ялты — в надежде, что своим возражением они совсем обезоружат меня. Но они меня не обезоружат...

 

 

У такого небольшого города, как Ялта, два больших (православных) кладбища, и наполняется эта Божья нива так быстро, как не могли бы наполнить ее местные обыватели, — принимая в расчет, что никакие опустошительные эпидемии, к счастью,

не посещают Ялту. Ясно, что оба эти кладбища - городское, ялтинское, и ауткинское — не исключительно, конечно, (потому, что ведь и ялтинцы смертны), по преимущественно, главным образом, заполняются «приезжими», то есть, попросту сказать, больными, умирающими въ Ялте ).

Об этом  говорят нам и кладбищенские сторожа (люди компетентные по этому вопросу) и надписи на памятниках и крестах.

Я прошёл по ялтинскому кладбищу лишь несколько шагов и сразу же попал на надписи, свидетельствующие о том, что под теми памятниками похоронены люди, умершие «на чужой стороне»...

 

 

Вот передо мной памятник  с надписью: «Софья Акимовна Пемова прибыла в Ялту 30 сентября 1896 г. и угасла в цвете лет на 31 году жизни, 29 декабря 1896 г.

Оставила  в своем родном городе Новочеркасск любящих ее мужа и милых деток».

 

А вот другой памятник  -  и на нём надпись, несколько неуклюжая, составитель которой слово девушка» заменил для чего то словом  «дева», уже давным- давно исчезнувшим из  нашего литературного языка и из народной речи:

«Раиса Костенецкая скончалась 21 марта 1885 г.,23 лет».

«Прохожий, пожалуй, о деве молодой, окончившее так рано жизнь на чужбине».

С  фотографического портрета, врезанного в памятник и окаймлённого овальной бронзовой рамкой, смотрит доброе, милое лицо молодой девушке, очень скромно одетой, с гладко причесанными волосами; во взгляде её глаз, и в лице-выражение какой-то необыкновенной душевной ясности и чистоты...

И я, прохожий, от души пожалел эту так рано догоревшую жизнь.

 

 

Неподалеку отъ этой могилы я набрел на памятник со следующей надписью : «Степан Руданскій, малорусскiй поэт помер року 1873, квітня 21, 39 літ».

 

 

„На могилі не заплаче

Ніхто в чужині,

Хиба хмаронька заплаче

Дощем по мені".

 

 

 

 

Если бы подольше походить по ялтинскому кладбищу, то подобными надгробными документами можно было бы исписать целые страницы. А пока довольно...

 

 

Сколько из числа приезжих больных выздоравливаете в Ялте  (то есть, у скольких разрушительный процесс  восстанавливается, происходит «зарубцевание»), сколько из них умирает в Ялте, я, разумеется, не знаю. Цифра - таинственная, вроде апокалипсических чисел. Ялтинцы не любят говорить об этом предмете,   самым решительным образом его избегают...

Ну, да и Бог с ней, с этой кладбищенской статистикой ! Ялтинцы не ведут счета больным, умирающим в Ялте, не будем и мы считать их!

Да здравствуете Ялта! Да здравствует веселье!..

 

 

„Зажжем огни, нальем бокалы,

Утопим весело умы

IИ, заварив пиры да балы",- забудем о чахоточных, умерших в Ялте, или увезённых из Ялты умирающими - иногда по настоянию врача. (Иные врачи тоже ох как не любят тех пациентов, которые вдруг вздумают умирать!).

 

 

«Для чего же также слабые едут в Ялту! - рассуждают ялтинцы. — Сидели бы дома, да умиралибы в своём углу!» — «Да ведь всякому охота пожить.!» - замечают им.

«Мало ли что! А нам- то разве приятно с ними возиться! Мы то чем же виноваты!.. Мы тоже жить хотим!..» и т. д. Да!»

Ялтинцы тоже хотят жить, но жить на чужой счёт. И со здоровых и с больных, - и с разгулья и с  несчастья они получают известный процент, и на эти проценты живут, накупают земли, строят дома и т. д.

 

 

«Милая Ялта! Душка Ялта!» с умилением восклицают чувствительные дамы, под хмурым северным небом  вспоминая об Ялте. Их восторг и  умиленье совершенно понятны.

Климат Ялты, как уже сказано, прекрасный; местоположение её и её окрестности живописны; её южная растительность роскошна, да и сам город, с его - по внешности веселыми, кокетливыми дачками, со стенами, увитыми плющом или виноградом, - может производить приятное впечатлите, если позабыть об его темных пятнах. Как курорту, Ялте еще многого достает. Для здоровых - для увеселенья их в Ялте уже много сделано, для больных - для их удобств — ничего или очень мало.

 

Но Ялта может быть, да, вероятно, и буде когда-нибудь одним из лучших курортов в мире; тогда она и будет выполнять свое прямое назначение,

указанное ей самою природой.

А теперь Ялта — увеселительное заведение для прожигателей жизни, для искателей и искательниц приключении, Cafe chantant, роскошно декорированный природой. Теперь Ялта - город поразительных контрастов, город смерти и самого бесшабашного разгула. Ужасный город...

 

Наступаешь конец октября. Листья на деревьях желтеют, падают и устилают землю...

Горячка  «сезонной» эксплуатации мало-помалу стихает. Хозяева дочь, содержатели  отелей, ресторанов, ванн, извозчичьих экипажей, доктора, лавочники, татары-проводники, швейцары и др. подсчитывают свою выручку.

«Сезонная» публика попила, поела, покутила, поразвратничала — и рассеялась из Ялты, разлетелась на все четыре стороны.

А желтые листья падают, падают...

 

Черное море начинает оправдывать свое прозвище. Море забушевало. Оно позеленело, словно со злости; его темно-зеленые волны с  белыми гребнями нескончаемо несутся и несутся на берег и с шумом, подобным пушечным выстрелам, разбиваются о прибрежные камни и о стену набережной, обдавая брызгами, как дождем, еще недавно столь оживленную, теперь безлюдную улицу.

 

Вершины гор уже закутаны облаками. Облака ползут по горным склонам, задерживаясь в зияющих трещинах ущелий, и низко спускаются над Ялтой..

На Ай-Петри залегли тёмно-сизые тучи; там  бушует снежная буря, там снежные вихри крутятся...

Дачи, еще недавно битком набитые веселящейся публикой, стоять пустыми. Опустели отели, рестораны. Опустели парки и сады; там и сям у скамеек и под кустами валяются бумажные мешочки из- под винограда, как живое воспоминание о том времени, когда здесь для гуляющих «под каждым кустом был готов и стол и дом».

По ночам ветер уныло шумит в ветвях полуобнажённых деревьев... Ни в городском саду, ни в Александровском сквере уже не гремит музыка. Фейерверки и бенгальские огни потухли.

«Облетели цветы, догорели огни»... А желтые листья все падают, и падают, и, гонимые ветром, крутятся в воздухе, летят, несутся

вдаль. На кладбища возят покойников.

На ялтинских кладбищах теперь настает страдная пора -  и длится она до января. Ялта затихает, кладбища ее оживляются.

 

 

«Сезонная» публика схлынула, оставив за собой  ряды свежих многих — там, на, горе, высоко, выше той белой колокольни, что поднимается, как призрак, из- за темных кипарисов.

Падают, падают желтые листья... Могил на кладбищах стает все больше, и больше...

И очень многие из людей, покоящихся в тех могилах, могли бы сказать о себе словами приведенной мною надгробной надписи:

 

„На могилі не заплаче

Ніхто в чужині,

Хиба хмаронька заплаче

Дощем по мені".

 

 

 

 

 

 

Снять жилье рядом


 Ялта

На карте